Доходный Дым

	Тёмные.

     — Затишье. Тёмные. Узкие. В серо-чёрных пальто. Возвращались в R. Тараканы. Вернулись. Суки. Фабрику построили. Сволочи. Гнать их в шею. Доходники. Моралью от паскуд прям-таки несёт. На 20 км.
     Бежали как. Помню. Хвосты поджали. Гады. Ползли. Трещали: мол, это мы защищать. На фронт, бля. Всем-то понятно куда. Жопы в место потеплее, от муравьёв подальше.
     Уехали. Ну и хорошо. Нет, ёпрстуфхц, опять. Вернулись. "Как фронт?" Молодцы. Концы в воду — сами сухие. Чистенькие подоночки. Без царапинки. Пузяры под черноту прячут. Видно-то всё равно. Вот ублюдочки-то, а? Эх, табак. Гавно. Как и жизнь.

     Рабочий выплюнул самокрутку замасленной бумаги, оторвал ещё от газеты, служившей скатертью небольшому столу, свернул, отсыпав табака из аккуратного, любовно вышитого женой кисета.

     — Но всё же табак. Хоть такой. А то совсем. Злой хожу. И люблю. И гадость. Крысы эти чёрные завезли. Надышишься хренью этой и — не то что лучше. А так. Тупее как-то. И голод немного. Того. Отходит.
     Думаю вот — только дым теперь и делаю. Курю отраву эту. Воздух опошляю. Главное, ублюдкам, предателям этим серым прислуживаюсь. На фабрике ихней работаю. Да-да, друг. Дым-то этот из труб — моих рук дело. Гворю. Распинаю. А сам-то какая сука. Когда-нибудь совсем стану тёмным. Когда дым проест. И сам не замечу.
     Что делать-то, друг. Семья. Жена. Оленька. Два сына и дочь. Не они — я бы эту работу в такие места послал — никаких бы географий не хватило. Но. Кормить-то надо. Надо.
     Жаль. Что тут они живут. Глотают тоже это дым поганый. Стараюсь хоть своим их не кормить. Сам жую его — пусто во мне от фабрики. От того дыма. Вынимает что-то. И уносит. В никуда. Вот и курю. Думал — заполнюсь обратно. Ан нет — не так. Всё не так просто. Безвозратно ушло. И Оля говорит, что совсем хмурый стал. Силу он какую-то. Отнимает.
     Другойто такой работы не найти. И нас, опустевших, много уже. И это без Тёмных. Их тоже немало. Снуют везде. Погонщики. И мы — рабыдло какаое-то. Тьпфу. Лишь клейма не ставят. Пока что. А пора бы. Пора.
     И идти пора. Светает. Хорошо, друг. Поговорили. Спасибо, что слушал, не перебивал. Легче даже. Стало. Ну, бывай.

     Сломанный старый самодельный метроном ласково молчал, улыбаясь косо стоявшей полоской разговорившемуся за ночь рабочему. Рабочий неумело-искренне улыбнулся, впервые напрягая эту группу мышц просто так.
     А в это время из толстых и высоких труб ночная смена всё та
к же плевала в R  густой, будто из чёрной ваты, дым.

													2005

	Дроби.

Папа, папа! Наши сети
Притащили мертвеца...

	Мы разделили всё. Раздели и властвуем всласть. Для каждого измерения придуман свой нож-метраж.
	Это самый удобный способ жить — разделять. От и до. Жить от 7 до 23,5. От пн до сб и особенно жить по вс, от допуска до отпуска, от нуля до среднего арифмитического,- столетиями, миллениумами ( ! ). На стыке проведём разрез и полоснём по ткани, зажимая щипцами края и сосуды. Все ампутации занесены в расписание дня, следующие производятся по установленным спиральным и гармоническим закономерностям.
	Режим —  удобная штука. Постоянство, равномерность надавливаний и уколов. Бежать, спотыкаться и падать подстреленным Наповалом на свою сжимающуюся от испуга тень — это так неразумно, мы ( ! ) строгим напором будем идти на своих поездах по вычерченным рельсам. Отклонения в прибытии и напралении это не наша ошибка, но наша катастрофа. А наша опечатка не в поезде, на который мы сели, нет. Мы не знаем других поездов и других направлений — мы боимся ждать. Это самое страшное — ждать и не знать, чего ты ждёшь.
	Нам нужно попасть определённо в эту, имено в эту, а не какую-либо иную, точку Пространства, в эту точку Времени. Проблема не в конкретизации. В точку может попасть только точка. Мы стремимся к совпадению координат, всё более уменьшая ячейки, тратим все силы, чтобы попасть в AZNK3389-G, зная что это для нас лучшее. но... мы слишком плохие снайперы, мы из большого сделали столько мелкого, что прицел зрачка уже не может схватить всё этого в отдельности... 
И вот — мы не попадаем в AZNK... И все остальные шесть и три на десять в восьмой мы проклинаем эти шесть и три... Мы попали в эту сетку и оказались в том месте, в которое и должны были попасть сообразно своим действиям. Мы не можем выбраться. Мы сделали выбор. 
	И что дальше?
	Да то самое Ничего.
	Большое Ничего из сотен тысяч малых ничто.............................................................................................................. 

	7 лет и 4 месяца (88).

	Глотка — ружьё, из которого больше не выстрелят. Зубы — нарезка, зрачок как прицел; язык есть курок, а комья как порох, что не чувствуует искры и шлёпает: "Ш-ш-ш..." Лицо обозначено, но не присутствует. Прикладом локтя вжимаюсь в землю, но... ни единого хлопка, ни вопля осечки. Среди сотен потеющих рук и музейных глаз,— сверлящих взглядов-червей,— я отсырел. Звук — не щелчок, а бульк в зелёной батарее. Кто бы взял, прочистил, заткунул за пояс как частый нож, да негаданно-неожиданно чикнул бы мною в висок!
	И доходный дымок просочится из каждого взлома нелепой коробки мозгов!

										2005